Игорь засыпал в среднем за час сорок.
Он это знал точно, до минуты, и точность была самой унизительной частью. В спальне на комоде стояли часы — тёщин подарок на новоселье, электронные, с зелёными цифрами, здоровые, как у вокзального табло. Тёща считала, что часы должны быть видны. Из постели они были видны отлично. Игорь ложился в одиннадцать, а последнее, что видел перед тем, как отключиться, было обычно 00:41. Или 00:38. Один раз 01:12, но тогда он ещё и поел на ночь.
Спать между этими цифрами он не спал. Думал.
Про машину, которую пора на ТО, — он не записывался уже третью неделю, потому что записываться надо было по телефону, а звонить куда-либо он не любил. Про отчёт, который сдал сегодня, — а всё ли туда вошло, и в частности вошла ли таблица с третьего листа, которую он правил в последний момент. Про мать, которой обещал перезвонить во вторник, а сегодня была пятница. Про Лёшу — с ним три дня назад был разговор, в котором Игорь сказал лишнее, и теперь прокручивал, что именно.
Потом опять машина. Иногда к ним подмешивалась квитанция за свет, которую он вроде оплатил, а вроде и нет, или зуб, который надо было показать врачу ещё весной. Но эти приходили и уходили, а машина, отчёт, мать и Лёша были каждую ночь.
Жена спала. Она засыпала быстро, минуты за четыре, — он однажды засёк по тем же часам, из любопытства. Спросил потом, как у неё это получается. Она сказала: просто закрываю глаза. Он ещё немного подождал, вдруг будет продолжение, но продолжения не было.
Курилка
Про листок ему сказал Витя из соседнего отдела. Игорь его ни о чём не спрашивал, просто стоял рядом у выхода, пока тот курил, — не хотелось возвращаться в кабинет, где на него смотрел недоделанный отчёт.
— Второй месяц не сплю, — сказал Игорь. Не Вите, а так, вообще.
Витя затянулся.
— А ты записывай.
— Что записывать?
— Ну всё. Что там у тебя в голове крутится. На листок, ручкой, перед сном.
— И что?
— И спишь.
Игорь кивнул. Витя вообще не был человеком, у которого спрашивают про сон, — Витя мог заснуть на планёрке, при начальнике, и один раз заснул, все видели. Так что совет Игорь выслушал, кивнул ещё раз и забыл бы, если бы не та же ночь: сон опять не шёл, и до привычных 00:41 оставалось полтора часа.
Первая ночь
Ручка нашлась в кармане куртки. С бумагой было хуже: рабочий блокнот остался в офисе, а искать в одиннадцать вечера чистый лист по квартире Игорю было лень. В итоге оторвал кусок от конверта с квитанцией — той самой, за свет, которую то ли оплатил, то ли нет. Обратная сторона была чистая.
Сел на кровать. Жена уже спала, лицом к стене. Написал: «ТО». Посмотрел на это слово. Дописал: «записаться». Потом: «отчёт — проверить приложения». Потом: «мама». Потом остановился, потому что про Лёшу писать было неловко даже самому себе, и написал просто «Лёша».
Четыре строчки. Он ожидал больше. В голове это занимало гораздо больше места.
Положил листок на свою тумбочку, ручку сверху, выключил свет и лёг.
Уснул он всё равно не сразу. Но заметил странное: когда мысль про машину пришла — а она пришла, минуте на десятой, — он подумал: записано. И она отступила. Не ушла совсем, но перестала требовать, чтобы он что-то с ней сделал прямо сейчас.
Цифры на комоде в последний раз показали 23:52.
Что это вообще было
Объяснение он придумал сам, недели через две, и оно ему нравилось, хотя проверить его было негде.
Голова вечером ничего не решает. Она сторожит. Мысль про машину — это не мысль, это будильник, который она сама себе завела: не забудь, не забудь. Голова боится, что если замолчит хоть на минуту, ТО пропадёт навсегда вместе с матерью и Лёшей. И поэтому не замолкает. До часу ночи, с той самой интонацией, с какой мать когда-то кричала вслед про шапку.
Листок эту вахту снимает. Написано — значит, есть. Лежит на тумбочке, в полуметре, никуда не денется. Голове можно наконец заткнуться, и она затыкается — ей, оказывается, всё равно, где лежит список, лишь бы лежал.
Правда это или нет, Игорь не знал. Работало — и ладно.
Через две недели
Ритуал устоялся и оброс подробностями.
Ручка теперь жила на тумбочке постоянно, а с конвертов он перешёл на маленький блокнот в клетку, из тех, что продают у кассы по тридцать рублей, — купил специально и почувствовал себя странно, покупая блокнот, чтобы спать. Игорь писал не только дела. Однажды написал «злюсь на Лёшу» — и это оказалось важнее всех ТО и отчётов: назвал злость по имени, и она за ночь как-то присмирела. Утром он позвонил Лёше сам. Разговор вышел обычный, про работу, про то лишнее никто из них не вспомнил, и Игорь так и не понял, помнил ли Лёша вообще.
Записывал по три-пять строк. Больше почти никогда не набиралось. Он был поражён, сколько шума производят пять строк, если их не записать.
Утром он перечитывал вчерашнее и удивлялся, какой ерундой мучился ночью. Половину дел делал прямо утром — записаться на ТО оказалось звонком в две минуты, он тянул с ним три недели. «Мама» простояла в списке четыре вечера подряд, на пятое утро он позвонил ей из машины, по дороге на работу. Она первым делом спросила, всё ли в порядке: он никогда не звонил по средам, только по выходным, и то не каждым. Другую половину вычёркивал: за ночь дело успевало сделаться неважным.
Часы на комоде никуда не делись, он их по-прежнему видел. Только последняя цифра, которую он замечал перед сном, съехала. Вместо 00:41 стало 23:30, 23:25. Один раз он вообще не запомнил, какая была, — уснул раньше, чем посмотрел.
Жена как-то ночью повернулась к нему и спросила сонно, чем он там шуршит. Он сказал: пишу. Она сказала: пиши тише — и снова уснула. Что он теперь засыпает как человек, она вслух не отметила ни разу. Заметила наверняка. Но спрашивать не стала, и он был ей за это благодарен.
Витя
Через месяц Игорь сказал Вите у выхода: работает.
— Что работает?
Витя забыл. Игорь напомнил — листок, ручка, перед сном.
— А, — сказал Витя. — Ну да. Это мне жена рассказывала. Она у меня психолог, у неё в кабинете это висит, на плакате. «Гигиена сна», как-то так.
Игорь помолчал.
— На плакате.
— На плакате. Там пунктов десять. Первый, по-моему, не смотреть в телефон. Второй — записать, что тревожит. Я только второй и запомнил, потому что она мне его раза три пересказывала.
Игорь подумал, что два месяца ждал чего-то умного, а оно висело на стенке в чужом кабинете, вторым пунктом, между «не смотреть в телефон» и, наверное, «не пить кофе после шести». И что скажи ему Витя тогда слово «плакат» — он бы отвернулся и пошёл в кабинет к отчёту.
— Передай ей спасибо, — сказал он.
— Передам, — сказал Витя. — Она удивится.
Практика
Если голова вечером не отпускает — сначала листок, потом это. Длинная практика на сон: голос ведёт по телу и отпускает его часть за частью, а потом замолкает, и остаётся только музыка. Лёжа, с закрытыми глазами. Дослушивать не обязательно.
Другие вечерние практики — в коллекции «Сон». Есть покороче, на те ночи, когда сил нет и на длинную.